13 Февраля 2019

«Мой день»: удивительный рассказ из книги Уолтера Мэккина

Стрелять лисиц, доить корову, бороться с быком, общаться с собаками, спасать овцу, переживать за сыновей, уехавших в большие города… За этими нехитрыми занятиями провел день герой атмосферного, заставляющего задуматься рассказа из книги «Бог создал Воскресенье» Уолтера Мэккина. Как понять, много ты сделал или мало? Счастлив ли ты? И стоит ли что-то менять в жизни?


Трудно было вылезти из мягкой постели. Жена лежала теплая, разомлевшая от сна. На пол было холодно ступить, и по ногам тянуло сквозняком. Я не стал зажигать свет. Не хотел ее будить. И так ей скоро вставать. Работы у нее пропасть. Пускай уж спит, пока спится. Нашарил в темноте одежу и натянул на себя. Она тоже вся выстыла. Ну да ничего, холод сон сгоняет. Я пошел на кухню. Там я света тоже не зажег. Из-за лисы. Лисы умные, прямо как люди. Лиса свет в окошке может за несколько миль углядеть.

Очаг я перед сном засыпал, и огонек в нем еще тлел, так что я выгреб из-под золы горячих угольков, раздул их докрасна и обложил торфом. К тому времени как ей вставать, огонь разгорится на славу. Можно б и воды вскипятить. Неплохо бы выпить кружечку горячего чаю, да ждать времени не было.

Бог создал Воскресенье

Я снял ружье и вложил два заряда крупной дроби. Двух за глаза хватит. Если с двух раз промажешь, в третий все равно стрелять не придется.

Дверь открыл со всеми предосторожностями медленно, стараясь, чтоб не скрипнула. Я уверен, что когда лисы выходят на промысел, они выставляют караул. Другие со мной насчет этого не согласны. Что ж, их дело! Сапоги я надел резиновые. В ботинках на гвоздях без шума не пройдешь, да еще ненароком искру высечешь из булыжника, которым двор выложен. Я даже старался не задеть как-нибудь металлической частью ружья о пуговицы.

Держась поближе к дому, я прокрался к калитке и через нее в сад. Петли на калитке я заранее смазал. Она открылась бесшумно, так что я остался доволен. Я пересек сад и уселся под кустом боярышника у самого курятника. Темно было, хоть глаз выколи. Одни уверяют, что лиса приходит на закате, другие — что на рассвете. А я так думаю: они приходят, когда их меньше всего ждешь. Я ничего не видел. Крыша курятника казалась черным размытым пятном. Было очень холодно.

Долго ли, коротко ли, на востоке появились светлые полосы. Тут я воспрянул духом. До этого мне было очень уж одиноко. В голых кустах, обступавших меня, начали просыпаться пташки. Невозможно от улыбки удержаться, когда их слушаешь. Лопочут что-то сварливыми голосами, и переругиваются, и гнезда свои перетряхивают. Птицы со сна всегда не в духе, совсем как люди. Смешно, правда?

Сердце мне подсказало, что лиса пожаловала: заколотилось вдруг глухо так. Чутье, не иначе! Я не отводил глаз от того места, где они подкопались; под железную сетку. Лазейка была чуть заметная, но им хватало. Не заметь я ее вчера, так и не догадался бы. Я так усердно смотрел, что глаза у меня совсем в щелки сощурились. Ружье взял на изготовку. Кровь стучала в ушах. Стрелять я решил с колена. Нажал первый курок, потом второй. Грянули выстрелы, будто кто ножом вспорол тишину.

Очень уж не к месту были они на заре! А багровое пламя, что из ружья метнулось, так просто непристойным показалось. Оно словно согнало с утра последние остатки сна. Я встал и расправил спину. Ноги разгибались с трудом. Годы-то уж не те! Две мертвые лисы лежали рядом. Промахнуться мне было невозможно. Та, что побольше, оказалась самка. Второй был, верно, ее лисенок — молоденький самец. Жалко мне было смотреть, как они лежат, оскалив зубы, мертвые. Убивать я не больно-то люблю. А что поделаешь? Жаль, что лисы травы не жрут. Дух от них шел тяжелый. Я поднял их за пушистые хвосты и пошел из сада. Теперь уж куры подняли гвалт. Куры — дуры! Мастера после драк кулаками махать.

Лисиц я оставил за порогом. Мэри уже встала. Вид у нее был заспанный.

— Я два выстрела слыхала, — сказала она. — Хоть не зря старался-то?

— Двух убил, — ответил я тихо, будто для меня это плевое дело.

— Да ты у меня герой! — говорит, а у самой глаза смеются.

— Это мне награда за все прежние неудачи. — сказал я.

Но я видел, что она довольна, и чувствовал себя молодцом.

После этого я выгнал двух коров с телятами в поле, что от нас через дорогу, и принес еще мешок торфа для очага. Позавтракали мы. Стол у нас в кухне большой. Было время, когда нам его только-только хватало: три сына да дочь. А теперь никого. Всех разметало по свету. Только и осталось от них, что бумага исписанная да чужеземные марки. Приятно, конечно, когда кто из них погостить приедет, да что толку-то: пожил да уехал, и опять никого. Лучше об этом много не думать, а то загрустишь только. Молодые сами голову на плечах должны иметь. Может, старший когда-нибудь вернется домой насовсем…

Ну вот, взял я подойник и пошел коров доить. Поставил подойник между колен и начал с черной безрогой. Ладная коровка. Больно уж я задумался о своих сыновьях, по дальним странам разъехавшихся, иначе никогда бы так не обмишурился с Рыжим. Это бык наш. Хороший бык. Не слишком норовистый, только, знаете, бывает время, когда за ним нужен глаз да глаз. А тут как раз весна в начале. Как же можно зевать? Все себя жалел. Это даром никогда не проходит. Ну, а тут еще молока в подойник льется, струя за струей, — тоже очень убаюкивает. Вот и зазевался я и не обратил на быка внимания, пока он совсем не расходился. И как это я его храпенья раньше не услыхал? Они ведь всегда храпят и землю копытом роют. Казалось, мог бы и это услышать. Когда уж рядом затопотал он, я оглянулся. Еще б секунда, и быть бы беде. Он уже совсем надо мной был. Только и успел я, что под корову поднырнуть.

Бог создал Воскресенье

Бык-то остался с носом, да молоко-то из подойника пролилось. Он посунулся назад. Теперь уж он не на шутку разъярился. Голову пригнул и кинулся на меня сзади. Глаза злющие! Я — чего уж там греха таить — малость перепугался. Однако понимал я, что нет тут его вины. Такова уж его природа. Все моя собственная глупость. Шлепнул я корову по боку, и она повернулась. Опять ему ходу нет. На корову-то он бы не бросился, а вот легонечко подцепить ее рогом, чтоб с дороги убрать, — это он мог. «Ну, пошла! Пошла!» — сказал я корове и спину ей почесал. Она заупрямилась было, но потом ничего, пошла. Положил я ей руку на шею и давай к воротам, к воротам ее подталкивать... Когда Рыжий снова на меня кинулся, я поставил ее к нему боком.

Таким манером и добрался до ворот, открыл их и выскочил из загона. Тут я снял кепку и утер ею с лица пот, хоть утро и было с морозцем. Да уж чего там, все мы люди.

Но только спустить ему это тоже было нельзя. Я вернулся в коровник, достал длинный шест с крюком на конце и побежал назад. Перелез через ворота и встал перед ним. Стоим и смотрим друг на друга. Наконец он надумал в атаку идти. Страшновато, однако, когда чуть ли не тонна говядины в живом весе на тебя надвигается.

Тут поневоле понимаешь, каким храбрецом надо быть, чтоб на бой быков выйти, если правда, что пишут. А ты тут стоишь, и ноги со страху к земле приклеились, не отдерешь. В общем, заорал я и пошел на него и как трахну шестом по носу. Это ему пылу поубавило. Но он не отступил. Такой храбрости только подивиться можно. Я его еще раз огрел. Он тогда задрал голову и замотал ею из стороны в сторону: это чтоб нос уберечь. Я его еще раз, а сам все стараюсь крюком кольцо бронзовое, что у него в носу продето, зацепить. Наконец зацепил-таки. Теперь уж ему, бедному, деваться было некуда. Я крутанул шест. Так из них хоть веревки вей. Потом я шест половчее перехватил и поближе к нему подошел. Левой рукой шест продолжаю с вывертом держать, а правой дотянулся до складок на шее, завитками покрытых, и огладил его. А его так мелкой дрожью и трясло, до того распалился. Ну и боль, понятно, тоже давала себя знать. Поуговаривал его немного — несу, что первое на ум взбредет, а потом стал вываживать. Четыре круга по полю с ним сделал, пока он немного не очухался. Тогда я крюк из кольца вытащил и на волю его пустил. Он головой затряс и как захрапит! Я ему страха своего не показал, только все говорю ему, говорю, не закрывая рта. Потом он отошел и стал траву щипать. Ну, думаю, теперь все в порядке. Вздохнул, собрал подойники и пошел дальше коров доить.

Все это дела, которые с тобой без нужды случаются. Вот запорол бы он меня, и сказали бы, что он виноват. А какое же он, когда это я сам виноват, что зазевался? Бог человека над неразумной тварью поставил не за тем, чтоб он по сторонам зевал.

Оставил я молоко в чулане для Мэри. Уж она с ним распорядится. А сам пошел в горы, прихватив бутылку с чаем да хлебца. Время окота был и тут нужен глаз да глаз. Выпустил из сарая Колли. Не нравится ей взаперти сидеть, пока овцы котятся. А что поделаешь? В такое время, по-моему, ни одну собаку нельзя на ночь спускать. Разве можно поручиться, что она не наберется дурного от порченых собак, которые овец рвут? А уж начнет, так ее не остановишь. И рада ж она мне была! Я, грешным делом, пожалел, что держал ее на запоре. Но тут зевать тоже не приходится, как и с быком.

На гору лезть было одно удовольствие. Солнышко светит. Небо как сталь голубое. В воздухе морозец. В такой день только по горам и лазить. Не так тяжело. Овцы забрались куда-то совсем высоко. Диву даешься, сколько они за день могут пройти. А ведь смешно, как ты своих овец распознаешь. Даже не знаю, как это делается. Чутьем каким-то, что ли. Казалось бы, овцы и овцы — все, как одна. А ведь нет! Верно, и Господь так же людей одного от другого отличает, распознает, как хозяин своих овец.

Глянул я с горы вниз. По одну сторону долина лежала, сейчас туманом застланная, потому что солнцем начало ее нагревать, по другую — море. От моря тоже туман шел. Я подумал: ведь могли бы и сыновья мои здесь жить, так нет, понесло их в какие-то большие фабричные города. И что они там хорошего нашли — не понимаю. На все, верно, привычка нужна.

Увидев в море островок, я вспомнил про Провал и пошел в ту сторону. Провал, как у нас тут рассказывают, появился оттого, что какой-то ирландский великан, рассвирепев, выколупнул кусок горы и швырнул его в море. Чего только люди не выдумают!

У меня, однако, сердце упало, когда я подошел поближе и увидел на самом краю Провала овцу. Она блеяла, и слышно было, как отзывается ей другой, эдакий жиденький голосок.

— Эх, Колли, — сказал я, — хоть бы уж сегодня пронесло!

Но не тут-то было! Овца от Колли не побежала, и это был дурной знак. Я лег на живот и посмотрел вниз. Так и есть — ягненок. Хорошо еще, что недельный оказался, не меньше. Не понимаю, как это они насмерть не разбиваются. Но нет, почему-то падают они всегда вполне благополучно. А теперь вот смотрит на меня и блеет эдак жалобно, будто укоряет. И надолго их там, внизу, тоже оставлять нельзя — еще серые вороны склюют.

Бог создал воскресенье

Надо бы мне домой за веревкой спуститься. Да чего-то не захотелось мне, вот я и полез по скале вниз. А и место тут для лазанья не больно подходящее. Прямо скажу, большой осторожности требует. Футов пятьдесят высоты будет. Я аж запыхался. А внизу холодно. Весеннее-то солнышко до дна ущелья не достает. Ягненок ну метаться, на стену прямо лезет: меня напугался. Намучился, пока его изловил. Ну, успокоил я его. Говорю ему: мол, никому резвиться не заказано, только Боже тебя упаси козлом скакать по краю ущелья. Когда я его поймал, он уже совсем ничего, спокойный стал. Тоже, видно, понимают, когда им добра хотят. Потом я его на шею себе взвалил, как воротник, и копытца обрывком веревки связал — руки-то мне обе нужны были, чтоб наверх карабкаться.

Не легкое это было дело. Старею, видно, и дыхание уж не то. Опять же, ягненок мне в самое ухо блеял— матери отвечал, и это, скажу я вам, музыка не из приятных. Совсем я из сил выбился, пока доверху долез. Освободил ягненка, а сам на спину лег и жду, чтоб сердце в груди утихомирилось. Ну, спасибо, хоть Колли меня пожалела — все лицо мне языком облизала.

А потом я подумал: «Ягненка винишь? А чего его винить? На все свои причины есть, да только скотина-то редко когда виновата бывает. Чего тут оправдываться! Моя вина, что ущелье до сих пор не огорожено. Надо это сделать, сам знаю, и многое другое надо, да разве все переделаешь, когда нет при мне сына, чтоб отцу помог?» Ну, опять пошел себя жалеть, а что в том проку-то? Когда-нибудь, может, вернутся мои сыновья домой насовсем.

Было уж совсем темно, когда я до дому добрался. По запаху понял, что ужин на плите. И до чего ж аппетитно пахло!

— Ну, как? — спросила Мэри.

— Еще десять за сегодняшний день прибавилось, — сказал я. — Ничего, стараются овцы.

— Слава тебе Господи! — сказала она. Хорошо было сытно поужинать и погреть ноги у пылающего очага.

Но тут явился брат Мэри. Вот, собственно, из-за него я и занялся этой писаниной. Он в городе работает. Машину свою имеет. Хороший парень. Не забывает нас — приедет, переночует ночь-другую и назад. Он в конторе работает. Выпили мы с ним виски по маленькой.

Он и завел разговор о том, какая у него по сравнению со мной жизнь каторжная. Весь день в конторе сидишь. Отчеты, цифры, всякое такое, с девяти до шести. Говорит, будто не жизнь тут у меня, а малина, что я, мол, своего счастья не понимаю. Что я делаю? Да, пустяки по сравнению с ним, разве что во время сева и при уборке поработать немного приходится. А его взять — работа, работа, работа, изо дня в день, весь год напролет. Ни отдыху, ни сроку. И все в этом духе.

Потому, когда он улегся спать и Мэри улеглась спать, я и уселся за это. Растревожили меня его слова.

Пошел я к Мэри, сел на краешек кровати. Разговаривать шепотом пришлось.

— Ты чего это до каких пор не спишь? — спрашивает она. — Да вот брат твой, — говорю я. — Тяжелая, него жизнь. Прикинул я, что я за сегодняшний день переделал — выходит, вроде бы не так уж и много.

— Ну, — говорит она, — если подсчитать, что он за весь день наработал, то получится много меньше. Можешь быть покоен.

— Ну что ты! — говорю я. — Головой-то работать тоже не просто.

— Моему брату это раз плюнуть, — говорит она.

— Не понимаешь ты, — говорю я. — Если бы все на бумаге переписать, так мой день по сравнению с его совсем пустяк.

— Ладно, — говорит она. — Если ты не слушаешь, когда я тебе дело говорю, так дай мне хоть! спать-то.

Ну, оставил я ее спать, а сам опять за свое писание принялся. Нет мне покою. Много я сделал за день или нет? Неужели же я меньше пользы при нес, чем он? Может, и прав он? Может, и впрямь не жизнь у меня, а малина? Кто его знает?


Из книги Уолтера Мэккина «Бог создал Воскресенье».