Личный кабинет
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:
Вы здесь: Никея / Новости / Публикации / Публикации: портал Taday.ru опубликовал рассказ М. Бакулина из книги "Зубы грешников"!

Публикации: портал Taday.ru опубликовал рассказ М. Бакулина из книги "Зубы грешников"!

Университет

(рассказ старика)

Взяли меня из-за моего пристрастия к классической литературе. И дали-то десятку, а огреб я там все свои университеты. А начиналось все простенько и задушевно. На первом курсе филологического задали нам учить стих «О Лесбия, о нимфа», а в группе из парней был я один да еще этот рыжий подонок. Я спрашиваю девчонок: «А кто это — Лесбия?». Ну, они мне рассказали. Оказалось, что греки жили симпатично, без особых затей. И вот написал я первую курсовую, сделал сравнительный текстологический анализ «Метаморфоз» Апулея и «Золотого осла» Лукиана с параллельными местами из персидской поэзии. Казалось бы, альковные утехи, а следователи отнеслись к этому весьма с пристрастием. Вспомнили мне утерю комсомольского билета и поцелуйчики в мойке третьей общаги. И накатали за эти поцелуйчики десять лет без права переписки. До Воркуты мы ехали в теплушках, воду нам не давали, и мы сосали грязные черные сосульки, которые получались от нашего дыхания на потолке. Здесь бал правили рецидивисты, они были «социально близкими». А я со своей альковной контр-революцией был «политический». Меня как-то сразу окружили интеллигенты и попы, потом в лагере я их и держался. Хотя сказать «держался» было бы странным, там держались только пайка и почти больше ничего. Странные университеты это были. Вот стоит крепкий председатель колхоза, которого взяли за проросшую на обочине копенку из просыпанного пшена, а перед ним гном-конвойный. Председатель просит его:

— Вы видите, профессору Виноградову совсем плохо, пожалуйста, выдайте ему хотя бы четверть пайка.

— У вашего профессора паек на верху березы привязан. Вот и пилите.

И мы валили деревья. И люди валились, как подпиленные, через полгода из нашей теплушки осталось только трое: я, председатель и поп. Поп этот был большой затейник и веселый человек. Там, в лагере, было много священников и даже епископов. Некоторые очень строго держались старой веры, трое залезли даже как-то в колодец и там на перевернутом ведре служили литургию. Сделали себе епитрахили из мешковины, слепили из хлеба просфоры, надавили морошки в какую-то посуду, которую взяли с кухни. Из-за этой посуды и погорели. Взяли их как раз, когда они причащались, стоя по колено в ледяной воде на дне колодца. Начальник лагеря приказал колодец вместе с ними засыпать, а в пятидесяти метрах поодаль вырыть новый. Их там заживо и засыпали.

Наш поп Николай все смеялся над ними — и когда они звали его с собой, и потом, когда их засыпали. Он все картишки блатным благословлял, говорил только про баб и составил акафист чашке кипятка. Очень мы развлекались, когда он читал его по вечерам нараспев. А потом нас клопы замучили. Так он придумал молебствие, чтобы наши клопы пошли войной на клопов соседнего барака, как на Трою. И три дня прыгал вокруг кровати, крестил все вокруг. Шутки шутками, но в диаметре трех метров от его кровати клопы пропали, и первым это понял я, потому что спал рядом с отцом Николаем. Уже через неделю я проиграл это место в карты, а потом рядом с попом могли спать лишь паханы, потому что клопов не было только у его нар. Потом его стали таскать к лагерному начальству, он возвращался совершенно пьяный и всегда говорил, что возвращается из Каны Галилейской. Блатные трезвонили, что он стучит на всех. Только однажды его притащили без чувств, а на его левой руке не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного. Ночью он очнулся и, как оголтелый, бегал по бараку, вытянув перед собой правую руку как факел, всем ее гордо показывал и кричал: «Правая цела, правая взяла!». Но скоро его прыть охранники окоротили прикладом.

Вскоре поп Николай стал медленно сходить с ума. Однажды он напялил на себя найденную где-то рваную женскую юбку и носил ее под робой. Его уже почти не вызывали к начальству, но он стал спать в обмотках, которые никогда не снимал и все чаще говорил по-иностранному с какими-то дикими выкриками, почти лаем. Один учителишка определил в лае французский и греческий. Блатные стали сторониться его. Он уже не благословлял карты, а только пел частушки:

Сидит кошка на заборе,

Вышивает новый хвост,

Парни Пасхи не дождались,

Напились в Великий пост.

Скоро его перевели в медицинский барак, где оставляли только помирать. Скоро и я попал туда, получив гвоздем-двухсоткой в брюхо от одного пронырливого зека. Там поп Николай взялся за меня. Врачи думали, что у меня перитонит и оставили меня в покое. Отец Николай вытащил меня, почти бесчувственного, в ближайший лесок, положил рядом с пеньком и быстро-быстро зашептал что-то. Голова ходила чугуном, я слабо понимал, что он хотел делать. Вдруг он схватил меня за голову, прижался ко мне и стал шептать в ухо:

— Ты… ты… хочешь новой жизни?

Он посмотрел мне в глаза своими дикими бегающими зрачками:

— Ты хочешь снова родиться? Понимаешь, родиться!

Глаза его безумно сияли:

— Ты хочешь родиться в вечность?

Я облизнул обсохшие губы:

— Батя, ты чего? Видишь, я помираю.

— А я вот тебя и спрашиваю, таракан ты эдакий, ты хочешь не умирать вечно? Хочешь?

— Ты чего?

— Хочешь быть со Христом?

— Ты меня добить собрался, так добей, мне жить часы осталось, да и лучше умереть, чем так жить.

— Ты молодой, ты еще не знаешь жизни. Будешь со Христом?

— Ты меня крестить, что ли, хочешь перед смертью?

Он, безумный, сияя глазами, радостно закивал. Мне было, собственно, уже все равно, еще раньше в детстве меня хотела крестить бабушка, но отец запретил ей это, меня даже, кажется, наоборот — «звездили». На первом курсе я читал Евангелие, и Христос мне тогда показался настоящим революционером. Но теперь — перелесок рядом с больничным бараком зоны, в котором меня скоро и закопают… И вдруг во мне мелькнула какая-то надежда, может, клопы сделали свое дело. Я кивнул:

— Валяй, батя…

Он стоял рядом на коленях и шептал что-то, а потом волок меня к единственной маленькой неглубокой лужице, которая осталась посреди рощи. Спина моя намокла, мне сделалось хуже, я стал терять сознание. В какой-то момент я увидел, что поп Николай с ужасным искореженным лицом вдавливает своими руками мою голову в грязь. Уши уже были забиты, я оглох и убоялся, что он хоронит меня вот так страшно, стал хвататься руками

Возврат к списку

Наш блог [все записи]

Звоните в издательство: 
8 (499) 110-15-73

Часы работы:
9:00–18:00 Пн–Пт
Пишите:
site@nikeabooks.ru
Читайте нас там,
где вам удобно:
© 2008–2016, Никея
Яндекс.Метрика