28 Сентября 2018

Традиции семьи XIX века в детских воспоминаниях

Автобиографии разных лет

Нина Аносова, дочь известного купца, эмигрировала в Париж и спустя полвека написала книгу воспоминаний о Родине «Пока еще ярок свет». С тоской и любовью она переосмысливает свои детские впечатления о праздничных обедах, русской зиме, религиозности слуг и семейных обычаях, подмечая неожиданные детали в обычных для того времени вещах. О том, какой видит жизнь вокруг себя маленькая Нина, — в отрывке.

Мама была счастливой и веселой, она часто подшучивала над собой и другими и говорила все, что приходило в голову. Она была частью очень дружной семьи: бабушка, мама, тетя Женя и дядя Коля образовали клан, в котором никогда не было места формальностям, а папу единодушно признавали самым умным и самым замечательным человеком во всем Петрограде.

За столом часто собиралось множество народа. В России можно прийти к друзьям в любое время без предупреждения и сесть с ними за стол без всяких церемоний. Это называлось «заглянуть на огонек», по аналогии со светом, который глубокой ночью издалека видит путник в окне дома.

Обедали в три часа после полудня. Около четырех или пяти часов на стол ставили горячий самовар, и можно было попить чаю, если захочется. Ужинать садились в восемь часов вечера, когда самовар снова появлялся на столе: угли долго сохраняли воду теплой. Каким наслаждением было, придя домой с мороза, выпить чашку горячего чая!

Нина Аносова. 1921 год

Нина Аносова. 1921 год

Стены во всей квартире были оклеены бумажными обоями или полотном нейтральных тонов. Папа говорил, что цвет стен всегда нужно подбирать, как фон для портрета красивой женщины, фон, который гармонирует с цветом ее лица. Чтобы продемонстрировать нам это, он взял лист бумаги для рисования, который по-русски называется «дымчатый», и поместил его за головой мамы. И в самом деле, он подчеркнул ее светлые пепельные волосы, голубые глаза, а лицо ее, казалось, засияло.

Между двумя окнами столовой на небольшом столике стоял красный самовар. Мы никогда не пользовались им, потому что он был слишком большим. Он весь был покрыт резными листьями и желудями. Они были выполнены так прекрасно, что каждый маленький кусочек узора казался драгоценным камнем. Я любила проводить пальцем по сложным переплетениям ветвей.

Обеденный стол освещался лампой под огромным шелковым абажуром восхитительного золотого цвета, с длинной бахромой, он имел форму перевернутой чаши и опускался над столом довольно низко. Мама повесила его таким образом, чтобы яркий свет падал на хрусталь и серебро, а лица гостей вокруг стола оставались в рассеянном свете. Она любила красивое освещение и умела его сделать, знала, как выделить нужные предметы и создать настроение. Она говорила, что люстра с плафонами убирает с потолка тени и придает праздничный вид, а светильники, которые были у нас то тут, то там среди мебели, делают обстановку более интимной.

Чтобы создать впечатление большего пространства, двойные двери между гостиной, маленькой гостиной, прихожей и столовой сняли и на их место повесили ламбрекены.

Мебель часто переставляли, потому что мама любила, по ее словам, «сменить обстановку». Самая красивая мебель прибыла из Франции, от родителей папы.

Родители чаще всего находились в маленькой гостиной с небольшим роялем, на котором папа импровизировал по вечерам, или в комнате с окнами, выходящими на улицу и Большой проспект, которую мы называли угловой. Там папа устроил свой рабочий кабинет и библиотеку.

В большой гостиной царила чуть более официальная атмосфера. Оконные шторы и дверные ламбрекены были атласными цвета морской воды, кресла в стиле Людовика XVI покрыты шелковой парчой. Огромные цветы на ковре напоминали раскрытые пасти и выглядели как живые. Я усаживалась повыше, чтобы наблюдать за ними, думая, что если бы они были живыми, то могли бы проглотить меня.

Нина Аносова. 1957 год

Нина Аносова. 1957 год

На одной из стен большой гостиной висели портреты «предков». Там были фамильные портреты Легран и Керн. От рода Аносовых мама сохранила только один овальный медальон с портретом моей бабушки Аносовой, написанный известным итальянским художником.

Я внимательно рассматривала ее. Она была моей бабушкой так же, как бабушка Керн, но знала меня только совсем маленькой. Я пыталась представить себе, что она могла бы сказать мне, своей внучке, похожей на нее, и что она подумала бы обо мне. Может быть, она любила бы меня так же, как бабушка Керн любила Наташу.

В то время девочки часто носили темно-синие юбки с большими складками и прямые блузки из той же ткани с «матросским воротником». Для праздников у нас были платья из тонкого белого шерстяного муслина, украшенные кружевными воланами и широким поясом из белой атласной ленты, завязанной сзади большим бантом с концами, спадающими до низа юбки. В косы вплетали ленты, а концы волос, накрученные на ночь на папильотки, образовывали кудри.

За окнами детских комнат всегда висел наружный термометр. Когда он показывал двадцать семь градусов мороза, ученики младших классов не ходили в школу, если было минус тридцать три градуса, старшеклассники тоже оставались дома.

Зимний Петроград

Зимний Петроград

Зимой дни были короткие, в декабре смеркалось уже в половине четвертого. Нам не разрешалось выходить на улицу после заката солнца, но иногда мама делала исключение и решала прогуляться с нами перед сном. Освещенные улицы выглядели празднично. Снег кружился вокруг газовых ламп, воздух был холодным и сухим. Нам запрещали разговаривать и дышать через рот, чтобы не простудиться. Это были прекрасные и радостные моменты. Вечерние прогулки по освещенным улицам Петрограда — одно из лучших воспоминаний моего детства.

Перед наступлением холодов, в октябре, законопачивали окна. Внизу между рамами клали зеленые веточки искусственного мха и сверху два цветных стаканчика с кислотой: она не давала стеклам замерзать из-за скапливающейся влаги.

В день, когда законопачивали окна, в доме внезапно наступала тишина, больше не слышно было шума с улицы. Для проветривания в верхней части рамы имелись двойные форточки; дымоходы печей также способствовали вентиляции. Квартиры очень хорошо отапливались. Дома никогда не носили теплые платья, дамы всю зиму ходили в легких блузках и шелковых платьях.

Наши печи были сделаны по образцу эльзасских. Встроенные в стену между двумя комнатами, они немного выступали в помещение и были покрыты плиткой от пола до потолка. Придя с мороза, хорошо было прислониться спиной к теплой изразцовой печке. Топили рано утром, затем дымоходы закрывали, и печи оставались теплыми до самого вечера. Топили дровами. Почти всегда это была береза.

Ранним утром, когда все еще спали, горничная растапливала печь. Иногда, проснувшись, я видела, как она, присев на корточки, дует на разгорающиеся ветки, и снова засыпала. Зимой мы ходили гулять в сквер на Васильевском острове, и каждый тащил за собой маленькие санки, чтобы кататься с «ледяной горки», залитой в сквере. На спуске перехватывало дыхание, но скорость наполняла нас глубокой радостью, давала чувство отваги и свободы. Казалось, что мы летим. Когда вставал лед, на Неве устраивали несколько открытых катков. Вечером катки освещались, и оркестр играл популярные мелодии. Ксения научилась кататься на коньках, а мне этого не разрешили из опасения, что я могу разбить очки и поранить глаза при падении.

В летние дни мы иногда брали лодку и отправлялись на прогулку в парк под названием Летний сад. Лодка, идя зигзагом, по очереди подходила к обоим берегам Невы. Возвращаясь к левому берегу, шла вдоль набережных, где находилось большинство иностранных посольств и правительственных учреждений. Ансамбль набережных левого берега в центре Петрограда, со строгой элегантностью их стиля, признается архитекторами всего мира выдающимся достижением. Этот ансамбль продолжался высокой и красивой кованой чугунной решеткой Летнего сада, возле которого мы причаливали.

Я помню круглую площадку в этом саду и в середине нее статую русского поэта и баснописца Крылова, окруженного животными, главными персонажами его басен. Помню также «гигантские шаги» и широкие аллеи.

В Летнем саду мы встречали знакомых детей. Одним из них был мальчик моего возраста по имени Павел. Он был очень высоким для своих лет, с веселым и буйным характером. Я редко играла с ним, потому что он был сильнее меня и дружил со старшими мальчиками.

Тогда я не могла даже предположить, что гораздо позже, в эмиграции, я встречу его вновь и он займет такое большое место в моей жизни: мы поженились в Париже в 1926 году.

Нина и Павел в 1930 году

Нина и Павел в 1930 году

Ближе к Великому посту на улицах появлялись нарядные сани с упряжками, украшенными колокольчиками и цветными лентами. Их возницы были финнами. Лица их были загорелыми, и, улыбаясь во весь рот, они говорили: «Вейка, вейка». Их так и называли — вейка. У вейка давно уже вошло в привычку приезжать накануне поста, но я так и не смогла узнать, когда и при каких обстоятельствах возник этот обычай.

Гуляния вейка были неразлучны с блинами, которые ели во вторник масленичной недели или в последующие дни. Блины пекли из смеси пшеничной и гречневой муки. Ели их с лососем или копченой осетриной, с икрой, со сметаной или просто с растопленным сливочным маслом. Это традиционное блюдо служило также поводом для праздника. Друзей приглашали на блины, а затем брали вейка и катались по улицам Петрограда и на островах в устье Невы.

После Великого поста вейка со своими санями возвращались в Финляндию до следующего года. Пасха празднуется в России с особой силой, не так, как везде. Церковная служба преображает жизнь каждого дня, она сияет в домах и на улицах. Пасха часто приходится на время таяния снега, когда ветви вербы покрываются пушистыми сережками, первыми знаками обновления. Эти веточки освящают в Вербное воскресенье, поэтому и неделя называется Вербной.

Большинство людей редко исповедуются. Исповедь требует серьезной подготовки. Прежде чем идти на исповедь, следует также попросить прощения у всех домашних. Говорят: «Прости меня Христа ради, если я обидел тебя» или просто «Прости меня Христа ради». На что надо ответить: «Бог простит».

Перед праздником Пасхи можно выбрать одну из недель Великого поста. В эту неделю каждый день надо ходить на службу в церковь, не есть мясо, рыбу, яйца и молочные продукты, отказаться от забав и развлечений, читать только благочестивые книги и идти на исповедь.

Когда наши слуги шли на исповедь, они одевались во все самое чистое и новое. В тот день их движения становились неторопливыми и мягкими, и этот торжественный настрой сохранялся весь день.

Вечером Великого Четверга улицы оживлялись множеством огоньков, когда верующие несли домой новый огонь, возвращаясь из церквей, где читали Двенадцать Евангелий. Они шли осторожно, защищая свечу рукой от ветра, и по их лицам, освещенным снизу мерцающим пламенем, пробегали розовые и золотистые блики.

Придя домой, гасили лампадки перед иконами и вновь зажигали их от принесенных свечей. В нашей семье не брали детей на Пасхальную вечернюю службу, но, как и во всех домах, готовили пасхальный стол. На столе в столовой были два традиционных блюда, кулич и пасха, и крашеные яйца.

Нас не укладывали спать, и мы дожидались полуночи. Ближе к полуночи приоткрывали форточки, чтобы лучше слышать колокола: чуть раньше других начинали звучать колокола с противоположного берега Невы, глухой и глубокий тон Исаакиевского собора, затем высокий и светлый звон колоколов нашей приходской церкви. И вот мы уже ничего более не могли различить в радостном многоголосье всех церквей.

Талый снег был первым предвестником весны. Снег становился серым и скользким. На смену саням приходили экипажи, и улицы становились более шумными. Когда вскрывался лед на Неве, слышались как бы выстрелы, а затем хруст сухариков. Говорили: «Лед идет», и все шли на берег смотреть на Неву с огромными плитами льда, громоздящимися друг на друга, а затем рушащимися и погружающимися в воду.

Со Стрелки Васильевского острова, перегнувшись через гранитный парапет, мы смотрели, как нос корабля, идущего по направлению к нам по вспенивающимся водам Невы, борется с льдинами, словно освобождаясь от зимних оков. На расстоянии, на правом берегу, виднелась Петропавловская крепость с ее золотой иглой, а на левом берегу, в пылающем весеннем свете, золотая игла Адмиралтейства.

В то самое время, когда перелетные птицы возвращались из дальних стран, булочники пекли маленькие хлебцы в форме птичек с двумя изюминками вместо глаз. Говорили: «Жаворонки вернулись», и к чаепитию на столе появлялись корзинки, полные этих маленьких хлебцев.

Снег сходил. По водосточным трубам с радостным журчанием сбегали потоки воды. Мы вновь наслаждались ощущением — уже забытым — солнечного тепла на своем лице. Без теплой зимней одежды мы чувствовали себя в жизни легче и счастливее.


Из книги воспоминаний Нины Аносовой «Пока еще ярок свет».