«Симпомпончик» – рассказ Олеси Николаевой

Вы здесь: Никея / Блог / Проза и поэзия

«Себе назло» — новый сборник рассказов Олеси Николаевой. В центре внимания автора — женские судьбы, непростые отношения между мужчинами и женщинами, еще более непростые отношения героев с их собственным «я». Предлагаем вам небольшой рассказ из этой книги.

***

Марина Борисовна, женщина пожилая, властная и влиятельная в своем кругу, была просто раздавлена. В литературном журнале она прочитала такое, что перечеркнуло и уничтожило ее… Перечеркнуло все лучшее, что было в ней! Низвергло драгоценную тайну с ее пьедестала. То, что прикровенно сияло ей всю ее жизнь, теперь начало смердеть…

А когда-то ведь и она была… хочется сказать «девушкой юной»! Ну да, стихи писала! Такую чистую пейзажную лирику — времена года, любовь, томление, тоска. В Литературный институт поступала! Не взяли.

И такая хорошенькая была! Тогда этот попутчик по маршрутке так и сказал ей: «Симпомпончик!» И так на нее поглядел, словно громом шарахнул. Жаром обдал. В глазах померкло все! Она как сейчас это помнит.

Как она садилась на маршрутку, чтобы ехать с Кутузовского до Пушкинской площади, а потом пешком: Тверской бульвар, 25. Именно что везла стихи на творческий конкурс: папка цвета морской волны с белыми завязками. Февраль месяц, а может, март. Ей шестнадцать лет, десятиклассница. Шубка палевая, косы.

И тут этот незнакомец: «Симпомпончик!» Впрыгнул в уже трогающуюся маршрутку: лохматая шапка набекрень, волосы из-под нее до шеи, пальто серое нараспашку, шарф такой грубый, а под мышкой — книги. Вид растерзанный, лицо в щетине, а сам… особенный. Богемный такой, артист. Может, после ночной репетиции, а может, и с похмелья. Но лицо интересное. Несоветское лицо, красивое даже, но… нехорошее. Даже не то что нехорошее, а просто это называется у артистов «отрицательное обаяние».

Сел к ней лицом, книги рядом с собой положил, потянул к себе папочку:

— А это что у тебя такое? Стихи-и-и? А хочешь, я тебе сейчас свои почитаю?

Все понятно. Поэт. Отсюда этот излом. Ведь через сердце поэта прошла трещина мира! Прочитал на всю маршрутку. Пассажиры сидели нахохлившись, не вмешивались.

— А едешь куда?

— В Литературный институт.

— В институт! А я тебя провожу.

Пошел за ней от Пушкинской до Тверского, дом 25, стихи читал.

— Простите, а вы не Вознесенский случайно? — спросила Марина.

— Я? Зачем? Почти. Хочешь, я тебя с ним познакомлю? Я тебя с Евтушенко могу свести. Я всех знаю, я все могу! Пойдем сейчас со мной?

— Я же в институт, — сказала Марина. — А потом у меня английский. Я не могу.

— А я тебе позвоню, какой у тебя телефон?

Он записал и исчез — так же внезапно, как появился.

Папку со стихами у Марины в приемной комиссии не взяли — сказали, что по правилам она должна где-то отработать два года, а потом уже приходить. Писатель, сказали, должен иметь жизненный  пыт.

Что ж, и другие институты есть! Но вот таинственный незнакомец! Стала она ждать, что незнакомец ей позвонит. Специально проверяла, работает ли телефон. Как только бабушка или мама брала трубку, она подбегала и слушала. Но он не звонил.

Марина ходила на поэтические вечера, надеясь вновь встретиться с ним. Искала среди поэтов, но не нашла. Листала книги стихов с портретами на обложке. Но не было его нигде.

И вот через весьма малое время она ехала с бабушкой на троллейбусе номер два от гостиницы «Украина» до кинотеатра «Зарядье». У остановки купила мороженое за двадцать восемь — шоколадное и с обсыпкой. Бабушка сидела, а Марина стояла и ела мороженое, глядя в окно. И вдруг некто приблизился к ней и от ее мороженого откусил! Она оторопела от неожиданности, повернула голову — бабах! — это он! В том же сером распахнутом, каком-то растерзанном пальто, с книгами под мышкой, толстый длинный шарф, разве что шапки нет. Стоит, жует, улыбается.

— Это вы! — радостно сказала она.

— А вы знаете, что это за каменные фигуры — вот там, на крыше? — спросил он без предисловий, показывая на серый сталинский дом. — Это были живые люди — они окаменели, когда глянули вниз…

— Марина! — позвала ее бабушка, поднялась с сиденья и встала между ними, выразительно глядя на незнакомца.

Он тут же ретировался, затерялся в троллейбусной давке, а потом вышел на Арбате, и Марине вдруг стало так больно в груди!

Это была вторая встреча.

А третья произошла через несколько дней, на Арбатской, в метро. Марина ждала поезда, и вдруг кто-то подхватил ее под руку, сжал в локте, куда-то повел по перрону и стал жарко нашептывать в самое ухо:

— За нами следят. Идите, не оглядывайтесь, не смотрите по сторонам, не глядите на меня. Смотрите в пол. Мы давно знакомы. Мы вместе. От этого зависит наша жизнь. Вас как зовут? Меня — Сергей.

— Марина, — сказала она, все-таки повернув голову.

Это снова был он!

— Пойдемте сейчас со мной. Там нас ждут. Это надежное место. Тут недалеко. Заховаемся, затихаримся — никто нас не найдет!

— А я вас искала, — тихо сказала она.

— Неужели? Так идем же, идем! — он сжал ее руку.

— Я сейчас не могу, — сказала она. — В другой раз. Но я вам сама позвоню. Сегодня же. Дайте ваш телефон.

Он назвал цифры. Она выжгла их у себя в памяти и села в вагон. Цифры горели у нее в мозгу. Цифры пылали красным у нее в глазах. Она помнит их до сих пор!

Вечером она позвонила, потом опять и опять. Но женский голос ей каждый раз говорил: «Ошиблись номером».

Неужели она неправильно расслышала? Запомнила не в том порядке? А он, наверное, ждет ее звонка. Он думает, что она обманула! Она принялась менять цифры местами и опять звонить и звонить. Но ей отвечали: «Здесь таких нет!»

Она специально ходила по этим улицам, где встречала его, — между Кутузовским и Пушкинской площадью. Действительно, раз она в течение двух месяцев трижды в этих пределах случайно встречалась с ним, значит, должен быть и четвертый раз! Она патрулировала на маршрутке, на троллейбусе и спускалась в метро. Искала на эскалаторе и в уличной толпе. Заходила в магазины и кафе. Это был амок. Ей казалось, что она полюбила навеки этого не похожего ни на кого, странного, страшного человека. Богемного человека, поэта, артиста с безумными нехорошими глазами и в бомжеватом пальто…

— Я бы ему пришила пуговицу! Я бы ему постирала шарф! — обещала она кому-то на небесах.

Фото: zabarankoi.mirtesen.ru

Потом она вышла замуж. Жизнь пошла такая будничная, такая обыкновенная — какие уж тут стихи. Молодой муж был выпускник медицинского института из Воронежа, который очень успешно делал карьеру в Москве. Через несколько лет, закрепившись в столице, он ушел от Марины к актрисе, богемной львице. Бабушка говорила, что и женился-то он на Марине по расчету. Пила чай, прихлебывая, и, облизывая ложечку с вареньем, повторяла: «А Валька твой женился на тебе из-за московской прописки!»

Марина отрезала косы, раздалась в бедрах и плечах, обросла жирком, устроилась социальным работником в собес и опекала неблагополучные семьи. То есть попросту приходила и смотрела, как они живут, чем у них питаются дети и не лучше ли этих детей определить в детский дом.

Многие даже из сослуживцев Марину Борисовну побаивались. У нее появился начальственный басок и властные повадки, которые подкреплялись внушительным монолитом ее тучного тела. Но — удивительное дело — порой она испытывала нечто вроде тоски, вспоминая этого исчезнувшего Сергея, и ругала себя за то, что не пошла с ним вместе туда, куда он ее приглашал. Роковая ошибка! Надо было пойти, и хоть тут что! Всегда надо идти за своей любовью! Все искусство говорит лишь об этом! Поэзия, музыка, театр, кино… Может быть, и жизнь ей не удалась, потому что она изменила судьбе! Судьба, как в сказке, дарила ей три возможности, три встречи, а она упустила их.

Да, так она думала, эта грузная пожилая женщина с багровым лицом. И что очень существенно: так она думала на протяжении почти сорока лет! А когда она слышала песню: «Я искала тебя годами долгими, Искала тебя дворами темными, В журналах, в кино, среди друзей… В день, когда нашла, с ума сошла», она чувствовала, как горячая точка появляется у нее в груди и горячий гейзер вот-вот ударит из обоих глаз.

И когда какая-нибудь оторва и пьяница, у которой отбирали детей, заплетающимся языком кричала ей: «Эй, мегера, что ты понимаешь… в любви!», Марина Борисовна лишь горько усмехалась и могла бы с полным правом ответить ей: уж кто-кто, а она в любви понимает.

И вот она поехала в санаторий — неплохой совсем санаторий под Москвой, — взяла там в читальне литературный журнал. Пролистнула. Стихи. Любопытно. Так в ее время не писали. Ничего не поймешь. Далее — мемуары. Ну-ка, ну-ка. Сережа. Серое пальто. Грубый шарф. Меховая растрепанная шапка, съехавшая набок. Книги под мышкой. Красивое, хотя и запущенное лицо. Щетина. Отросшие до шестого позвонка волосы. Светлые глаза. Выглядел как бомж. Талантливый, но несостоявшийся поэт. Жил на Кутузовском. Фланировал вдоль Арбата до Пушкинской. Сиживал в Ленинской библиотеке.

Сердце в ней загорелось, лицо запылало, зашевелилась, взметнулась душа.

Далее, она перелистнула страницу, снимал девиц, приехавших поступать в институт, подцеплял их на улице, в метро, убалтывал, укладывал в койку; раздетые, они бегали в аптеку за презервативами; передавал их за деньги в пользование клиентам; снимал подвал на Знаменке под бордель, куда захаживали богемные старички, подсовывал им за мзду свеженьких девок, снимал подпольные порнофильмы. Иногда пользовался скрытой камерой и шантажировал знаменитых и высокопоставленных клиентов кадрами, на которых они кувыркаются с малолетками… В какой-то момент его арестовали и упекли как особо опасного в сумасшедший дом.

Марина Борисовна что-то подсчитала в уме, записала на бумажке, сверила даты и поняла, что схватили его почти сразу после последней их встречи. Поэтому-то он и пропал! Поэтому-то она и не могла его отыскать… А если бы и отыскала!.. Сводник! Сутенер! Развратник!

Марина Борисовна была сражена. «Он начисто исчез в самом начале девяностых, и никто до сих пор не знает, жив он или погиб, а если погиб, то где и когда», — читала она. «Я искала тебя… В день, когда нашла, с ума сошла!» — откликалось в ней.

Она пошла на ужин и в коридоре упала замертво. Ее откачали: обширный инфаркт.

— Очень сильное потрясение, доктор! — объяснила она, очнувшись в реанимации.

— У вас что, кто-то из близких умер? — сочувственно кивнул врач.

— Хуже, — сказала она, — у меня все гораздо, гораздо хуже! — И отвернулась к стене.

Из новой книги Олеси Николаевой «Себе назло»
На заставке фото Юлии Огородниковой


Уже сегодня и завтра! Дорогие друзья, напоминаем:

Новая книга Олеси Николаевой «Себе назло. Женские портреты в прозе» будет представлена в Санкт-Петербурге 1 и 2 февраля. Ждем вас!

Более подробно можно узнать по этой ссылке


Проза и поэзия
, ,


Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован.

CAPTCHA image
*